Наумов под знаком нейгауза

Под знаком Нейгауза. Беседы с Катериной Замоториной

наумов под знаком нейгауза

Лев Наумов Под знаком Нейгауза. Беседы с Катериной Замоториной стр. Н. Наумова «Под знаком Нейгауза». Помимо своих личных мнений и впечатлений, Лев Николаевич достаточно подробно пересказывает то, что уже. Выдающийся педагог, музыкант, мыслитель, профессор Московской консерватории Л.Н. Наумов (ученик и ассистент великого Г.Г.Нейгауза).

Пианисты не читают партитуры некоторые вообще не знают, как они выглядятиграют фуги до того, как пройдут полифонию Не хватает у нас общих фундаментальных дисциплин. Своим ученикам я по мере надобности просто указываю, и они понимают, что им это рано или поздно пригодится, А тот, кто ничего не знает, останется недоучкой, и это будет сказываться во время его исполнения.

Словом, все музыкальные дисциплины надо все-таки изучать, иначе будешь бродить в лесу, как в потемках, и станешь радостным дилетантом. Если человек, наоборот, не слишком эмоционален, зато у него имеется интеллект — уже лучше: А потом он часто начинает чувствовать са- [89] мостоятельно.

Такой тип, вероятно, более распространен, потому что в наше время почему-то становится модным. Это новый тип пианиста, который для меня не является любимым, но которого я очень уважаю. Когда сочетается вся нейгаузовская триада — это самое лучшее. Правда, она встречается довольно редко, и задача педагога — более или менее привести весь комплекс в гармонию. Я однажды сравнивал это со спектром цветов в белом свете: Когда наличествует весь спектр, то вот это и есть Пианист в лучшем понимании слова.

Интересно деление Генрихом Густавовичем талантливых — даже великих, гениальных — пианистов на два типа. У одних преобладает аполлоническое начало объективность, универсальность в самом высоком смысле, верность тексту и авторуу других — дионисийское субъективность, яркая индивидуальность, допускающая большую долю самостоятельности в самовыражении, склонную, может быть, к большей импровизационности.

Конечно, все это условно, и градации между этими типами не столь очевидны, но мысль любопытна. Для меня творчество таких уникальных музыкантов, как Нейгауз, Рихтер, является, в общем, эталоном, ориентиром в трактовках — даже не в трактовках, а в комплексе ощущений данного произведения, гарантирующем сочинению правильное место.

Безусловно, вмешиваются многие обстоятельства. Например, время, в которое мы живем. Все гениальные композиторы и пианисты бессмертны я так и считаю. А если так, то их сочинения или трактовки живут своей собственной жизнью. Вот, скажем, Прокофьев явно меняется со временем: И такой взгляд только раскрывает его с новых сторон. Этот процесс обязательно надо учитывать. Я считаю, что пианист тоже в какой-то степени композитор. Это не значит, что он должен нарушать заповеди автора, но к указаниям композитора нужно относиться с известной настороженностью - например, когда Стравин- [90] ский пишет метроном шестьдесят два, и ни на йоту больше или меньше Но ведь для одного пианиста такой темп оказывается бешеным, а другой играет это спокойно.

Поэтому приходится применять разные принципы трактовки одного и того же сочинения. В этом, может быть, и счастье. Не дай бог пронести через всю жизнь какую-то одну, стабильную трактовку и быть спокойным, что идешь верным путем в своей профессии, осуществив свое призвание. Конечно, нужно воспитывать вкус, прежде. Воспитание в этом случае играет колоссальную роль. Еще Генрих Густавович говорил, что в первую очередь надо развивать общую культуру, ведь культура и знание искусств вообще — звенья одной цепи.

Наумов, Лев Николаевич — Википедия

Здесь - и честное отношение к своей профессии, которое сейчас так редко встречается. Это, естественно, не лучшие условия для развития таланта. Все это трудно привести в систему, а, наверное, и нельзя, потому что музыка, как всякое искусство, загадочна. К разрешению проблемы можно идти с разных сторон и так и надо идтино обязательно какую-нибудь сторону забудешь, и все равно туда не придешь Я занимался-занимался, и определенные принципы накапливались.

Первый, самый важный принцип - я уже сказал, что надо знать сильные стороны студента, но обращать внимание на слабые, потому что ученик, наоборот, чувствует свои сильные качества и старается проявить их на публике.

Тем самым он обкрадывает себя — ведь нарушается спектр. Ее нужно пробуждать, скорее, образными построениями, соотношениями с другими искусствами, жизненными ассоциациями. Я в это верю. Вот такой процесс, мне кажется, должен быть у педагога.

Но как много разных ипостасей, разных позиций, разных вариантов!. Я старался возбудить в студентах желание поимпровизировать, сочинить что-то - ну, скажем, каденцию к концерту например, в концерте d-moll Моцарта бетховенские каденции не всем нравятся; так напишите, пожалуйста, свои! Очень любил, когда некомпозиторы писали каденции, особенно поощрял их, проверял, чтобы каденции были грамотными и не нарушали общую форму. У меня такое мнение: И можно сочинять в своем стиле, если у тебя есть собственный композиторский мир, то есть когда ты являешься также композитором.

В этом случае неверно рассуждать, что написал Бриттен каденцию к концерту Моцарта, и говорят: Или — замечательные каденции Брамса, привносящие его яркую индивидуальность. Я считаю, это закономерно и интересно. А если таким образом попробует написать какой-нибудь студент, тогда действительно будет ужасно. Против подобных вещей я боролся. Легко писать маленькие каденции, каденции-связки, которые есть почти в каждом концерте Моцарта, конечно, в стиле автора.

Большие пианисты так делали, это известно. Когда я впервые попал за границу, в ГДР давал открытые урокиуслышал там прекрасного пианиста Амадея Веберзинке. Он исполнял Английские сюиты Баха по маленьким неудобным нотам, и при перелистывании паузы занимали довольно много времени — больше, чем хотелось для ферматы, рассчитанной автором.

И все повторения он играл в своем варианте. Я подумал, что так и надо делать: Там же я услышал замечательного органиста, который на заданные публикой темы импровизировал двойные и тройные фуги. Я ждал, что возникнут параллельные квинты, октавы, — ничего такого, это было удивительно.

Огромную роль в моей педагогике сыграл Рихтер. Он, например, играл сочинения, которые я не очень любил. Но, приходя на концерт, я изумлялся.

Лев НАУМОВ Под знаком Нейгауза (фрагмент из книги)

И понял, что он поднимает эти сочинения на большую высоту по сравнению с тем, что написал автор. Интересно, что творчество пианиста может возвеличить какое-то среднее сочинение, наделить его интересными, талантливыми идеями, и наоборот: Конечно, роль пианизма в моей жизни возросла, когда я слушал этого гения, Святослава Теофиловича. Меня особенно поражали два его качества. Во-первых, он мог очистить любую традицию от накипи веков, и сочинение слушалось как будто вновь рожденным — просто потому, что он следовал тексту, который в результате многочисленных искажений пришел к таким утвердившимся ложным представлениям, что иначе играть уже и не.

Столько наслоилось, например, в том же бедном концерте Чайковского! Правда, при этом Рихтер всегда говорил: Она гениальна, но ее жутко измордовали!

Во-вторых, он поразил меня новыми возможностями исполнения. Например, оцепенелость, полное отсутствие эмоции превратил в краску, обогащавшую содержание всего сочинения. Что касается моей педагогики, помню, я много экспериментировал. И сейчас понимаю, что углублялся в какие-то дебри, может, даже опасные.

То есть я иногда чувствовал, что в один день говорил одно, на другой день - диаметрально противоположное об одном и том же сочинении одному и тому же человеку, который приходил в тупик: А почему сейчас иначе?

наумов под знаком нейгауза

Но эти поиски, наверное, волнуют не одного. Все мои любимые сочинения, к сожалению, превратились в самые нелюбимые, потому что они ужасно популярны. Сейчас мы переживаем страшное время. У учеников странные представления: Можно любить, но не мочь сыграть.

А вот мочь и полюбить нелюбимое — но объективно хорошее — не хочется. Я их понимаю. В конце концов, склоняюсь к тому, что студенты так недолго учатся, пускай играют, что хотят. Но все равно полезно пройти сочинение, даже если оно заведомо не получится. Я исхожу из принципов Генриха Густавовича может, это моя лень сказываетсяа у него явно было какое-то соображение, когда он говорил: Стоишь перед океаном и говоришь: Да как же так!

Мне надоели такие-то и такие-то произведения. Принеси Лядова, его почему-то не играют, — замечательный композитор! Мой дядя, Феликс Михайлович Блуменфельд, тоже очень хорошие пьески писал, между прочим. И ученик уходил успокоенный: А Генриху Густавовичу действительно было интересно проходить что-то новенькое: Это же тяжело, это же страшно!

Как я теперь его понимаю! Я знаю все типичные ошибки, точно могу сказать, какая сейчас произойдет, например, в пятом такте на седьмой строчке, могу уже давать консультации по телефону. И все равно ученик эту ошибку сделает. Я показываю - бесполезно! Хотя в тексте-то все написано, и очень. Да что я говорю о своей педагогике! Я все время общаюсь с Генрихом Густавовичем, он мне снится, я часто не в состоянии определить, что сказал он, а что является моим изобретением.

А сын Софроницкого, А. Если б они знали, как цинично будут относиться к советской космонавтике их потомки… А как мой отец интересовался таким вопросом, как жизнь на других планетах! Нам бы, грешным, эти заботы. Вена Музыкой дед начал заниматься, разумеется, под руководством прадеда. Интересующимся елисаветградским периодом Нейгаузов могу порекомендовать сайт http: Хорошего в этом было мало.

Напомню, что дед вообще недолюбливал пианизм, как таковой. Особенно в конце жизни. Своему ученику, зятю В. Софроницкого, Игорю Никоновичу он как-то признался: Уж лучше дирижеров — там музыка, а пианисты о музыке и не помышляют!

Они только и занимаются тем, что стремятся продемонстрировать свои самые пикантные места! Наверное, потому что дед хотел ее опубликовать. Прадед с чисто немецкой последовательностью решил сделать из своих детей именно пианистов. Ладно, счастливое или несчастное детство можно пропустить. Хотя, нельзя не упомянуть о первых концертах деда. В году дед с сестрой Талей уехали в Варшаву, где взяли несколько уроков у А. Михаловского, замечательного шопениста и будущего учителя юного В. В году они дали серию концертов в Дортмунде, Бонне, Кельне, Берлине.

В тех же концертах участвовал и сам Р. А году он поехал в Берлин, где брал уроки у знаменитого Леопольда Годовского. Годовскому посвящено множество интернетовских сайтов, интересных и для профессионалов и для любителей.

Наумов, Лев Николаевич

Один из наиболее всеобъемлющих — это http: Была одна пластинка, которую слушали редко, и с плохо скрываемой усмешкой. Прошло почти тридцать лет, прежде чем я увлекся творчеством этого мастера.

Общий расклад Таро. Кто ваш избранник? Симболон. Таролог Елена Наумова

И то, только всерьез заинтересовавшись фортепианными транскрипциями эпохи рококо и барокко. Здесь хочется поблагодарить профессора Б. Бородина, который прислал мне ноты этого еврейского гения. Великий маэстро отрылся мне в полной красоте своего величия. Но разными были и отклики его современников. Никонович об отношении В. Софроницкого и его коллег к творчеству Годовского: Перед этим спросил Метнера, что он думает о Годовском. Николай Карлович нахмурился, помолчал немного, потом сухо так говорит: Вышел Годовский, маленький, аккуратненький, долго готовился, прежде чем начать.

Первой в программе стояла Соната h-moll Шопена. С юношеским максимализмом он то пишет своим родителям: То, десять дней спустя: Такого разочарования, пожалуй, я еще никогда не испытывал.

Сонату Листа сыграл, как последний ученик, без всякого смысла, чувства целого, темперамента и артистизма — даже технически не особенно, потому что октавы были совсем слабыми, к тому же медленные и порой нечеткие. Свои переделки классических вещей играл превосходно, зато 24 прелюдии Шопена — чудовищно. Ни мгновения подлинного состояния самозабвения, артистизма — сидит наученный манекен под псевдонимом артиста и бубнит.

Ужасно хотел бы оставить Годониуса и перейти к Бузони, - ничего не поделаешь;. А на концерте — такой скандал!. Но, конечно, Годовский оказал на меня колоссальное влияние… После этих двух лет был перерыв в моих занятиях с Годовским, перерыв в несколько лет, а потом я вернулся к нему, гораздо позже… Чтобы это объяснить, надо заглянуть очень глубоко. С зимы года, почти 2 года он проводит в Италии, о которой впоследствии всегда вспоминал с восхищением.

Итальянская пресса не скупится на комплименты: Там же дед испытал первую настоящую любовь. Наверное, некоторым читателям интересно, кто была эта любовь, но я стараюсь избегать сплетен.

Под знаком Нейгауза. Беседы с Катериной Замоториной

Достаточно напомнить, что эта женщина была на тринадцать лет старше. Затем, после краткого пребывания на родине он пишет: Это была самая ужасная зима из всех, которые я пережил до сих пор. Он поступает в класс профессора Генриха Барта учителя прославленного Артура Рубинштейна и продолжает занятия композицией у профессора П. Впоследствии — все чаще хвалит. Кстати, эти цитаты взяты из книги, которая впервые была выпущена в первой половине х годов.

Быстрые отрывки играются медленнее, чем написаны, медленные — быстрее. Владимир Горовиц — своим учителем. Но произойдет это уже после смерти легендарного Нейгауза. Во время своих московских гастролей года А. Рубинштейн зайдет в больницу, где умирает его друг Гарри. Андроникашвили, лежавший в одной палате с дедом, вспомнит: Генрих Густавович очень обрадовался, ужасно оживился.

Они заговорили по-русски, потом по-немецки. И снова перешли на русский. Они расспрашивали друг друга о прожитой жизни, но в вопросах и ответах была какая-то чересчур светская формальность. Вошел Вишневский и предложил их сфотографировать вдвоем. Потом сфотографировались втроем с Вишневским. Он ведь вам понравился? Неискренний и поверхностный человек. Нейгауз рассмеялся тихо, но недолго.

Все-таки в нем есть что-то такое авантюристическое. И раньше было, и теперь осталось. Вот вам и друг По поводу друзей не стоит обольщаться, это я как профессиональный богослов говорю… Г. Наверное, дело не только в потере первой любви, но и в окончательном разрыве с композицией.

Дед потерял то, что было ему дороже. По рассказам его друзей, он никогда не хмурился так серьезно, как при почти регулярных восклицаниях Б. У Вас был бы такой верный друг — собственная музыка!

Тогда я ему довольно сбивчиво объяснил, что у меня, насколько я понимаю, не хватает ни таланта, ни некоторых черт характера, чтобы быть большим композитором, а средним я быть не хочу — средних и так достаточно. Но не у всех они накладываются одна на другую так одновременно и серьезно, как навалились на молодого Нейгауза. После Флоренции — Елисаветград, после любви — чувство опустошенности, после подъема вдохновения — ложное ощущение собственной никчемности.

Неудивительно, что дед всерьез задумывался о самоубийстве. И в памяти своих учеников, друзей, родственников, поклонников и поклонниц остался искрометным, блистающим юмором и эрудицией собеседником, а ведь именно этот имидж раз и навсегда запечатлелся в их трогательных воспоминаниях!

Только самые близкие из них могли хоть приблизительно догадаться, что творится в душе их кумира… Наступил год. Разница — почти в столетие… Снова Hochschule, снова профессор Барт. Нейгаузу неожиданно предлагают место помощника дирижера Штутгардской оперы.

наумов под знаком нейгауза

Казалось бы, сбылась его мечта! Казалось бы, вот, сейчас, порвав с композицией, он наконец-то вступит на свой путь! И я отказался… Отец мой вообще считал, что не может быть человека выше пианиста.