Съезжать с круч мягким знаком

Как пишется съезжать с круч(?) - Русский язык - Решения и Ответы

По лбу – ручьями с кручи-. Морщины В названии же народности «эрзя» мягкий знак отсутствует. Вот они, разрумяненные морозом, лихо съезжают на санках с горы («Катание с горы», г.; «Катание с гор», г., г.). С высоко установленными мягкими креслами, традиционными приборами, массой кнопочек на центральной консоли, часть которых дублирует. Я не настолько хорошо знаком с тайнами жрецов, и никогда не был в Между тем дорога стала круче и первая цепь Террасовых гор.

На скрещенных копьях они несли тело верного Аббу. Нгар указал на шатер. Аббу внесли внутрь и положили на ковер. Шумаар неслышно вошел и остановился в почтительном отдалении.

Спасаем природу: как экомех стал круче натурального - Мода - maiglisompar.gq

Его голова касалась верхнего полога. Нгар сидел, скрестив ноги, возле Аббу. Шумаар повиновался и склонился над трупом. Такие стрелы вкладывают в специальные метательные машины. Даже твой панцирь пробьет, Шумаар.

Готовое домашнее задание №299 по учебнику Русский язык, 6 класс, Баранов М.Т., 2000г.

Нгар вдруг вскочил и обеими руками выдернул глубоко засевшую стрелу из груди Аббу. Аббу, казалось, с облегчением всхлипнул.

съезжать с круч мягким знаком

Нгар поднес стрелу к огню. Это был тонкий металлический стержень с кованым стабилизатором и трехгранным наконечником. Они добывают его в горах.

На рассвете предать огню. Имя Аббу - Верный. Солнце опускается за синюю громаду Великого хребта Туманных гор. Пронизывающий ветер налетает снизу, из потонувшего во мраке ущелья. Хотя маленькие ножки сбиты в кровь и лодыжки опухли от ходьбы. Он терпит уже много дней - с тех самых пор, как они оставили теплую хижину, родной очаг, и ушли в ночь, не попрощавшись с родичами. Там, у стен, есть шатры, и мы переночуем в тепле. Но смотри, не забудь, что я тебе говорила.

Они снова молча бредут по дороге, которая тоже погрузилась во тьму, сделав невидимыми мелкие острые камешки. О них так легко зашибить или порезать ногу. Но вот последние солнечные лучи погасли, и теперь они уже бредут в полной темноте.

И еще хочется спать. Она повторила это уже раз двадцать. Она не слышит. Глаза ее пусты, лицо искажено.

Орфография и Пунктуация справочник

Она думает о том, что случилось там, в селении. О том страшном, что сломало их жизнь. Но Нгар слишком устал. И еще - он слишком мал, чтобы понимать то, что произошло. Еще недавно у него был отец.

Была добрая Хахима - его бабушка; от ее почерневших рук всегда так сладко пахло свежими лепешками.

  • Упражнение 349
  • Спасаем природу: как экомех стал круче натурального

И были детские игры на пыльном дворе, и на дороге, куда он бегал вслед за старшими детьми. И были свои маленькие горести и маленькие радости. Теперь ничего этого. Осталась одна печаль, огромная, как ночь. Он все вспомнит, и будет нести это воспоминание через всю жизнь - хотя вспоминать будет все реже, и прошлое будет с годами меркнуть, гаснуть, как гаснет вечерний свет. Он что-то сердито говорит, от его голоса мелко дребезжит слюда в маленьком окошке. Нгар - совсем малютка - поднимается на ноги в своей колыбели.

Колыбель - закуток из камней, выложенный внутри кусками старого войлока. Он тоже кричит - радостно, изо всех сил. Но отец почему-то не рад. Он поворачивается к сыну, размахивается своей огромной, как потолочная балка рукой и Кто-то плачет совсем. Но это не Нгар. Нгар чувствует тепло, чувствует запах - бесконечно родной, вызывающий восторг. Она поднимает Нгара, прижимает к горячей и мокрой щеке.

Почему ни о чем не спрашивает, не щекочет губами пальчики, не целует в глаза?. Он пробует вырваться из слишком крепких материнских объятий.

Смирнов Сергей Борисович. Сидящие у Рва (книга первая)

Что-то болит внутри, режет, болит, его сейчас стошнит Он заливается тонким жалобным криком. Но мать зажимает ему рот рукой. Он не любит, когда ты кричишь. Она дает ему грудь. Нгар еще немного скулит, потом успокаивается, и лишь иногда, перестав сосать, всхлипывает. У очага хлопочет Хахима. А со двора доносится что-то непонятное.

Звуки ударов и сдавленные вопли. Хахима хлопочет слишком усердно, преувеличенно громко гремит посудой, и что-то беспрерывно говорит, перескакивая с пятого на десятое. Она говорит, а сама прислушивается к тому, что происходит во дворе, за закопченной стеной. Нгар уже кое-что помнит. Он привык к этим утренним стонам за стенкой, к снованию Хахимы у очага.

Он знает, что будет. Войдет отец, что-то рявкнет, а то и топнет ногой. И Хахима мгновенно исчезнет. Нгар и отец останутся одни.

съезжать с круч мягким знаком

Нгар, покачиваясь на нетвердых еще ножках, стоит в колыбели, обеими руками ухватившись за край. И отец, стоя посреди комнаты, которая для него слишком мала, тоже просто смотрит на Нгара. А за стенкой - всхлипы и плач, и бормотанье Хахимы.

Он садится прямо на дорогу. Тяжелый, всепоглощающий сон наваливается на него, опрокидывает в теплую невидимую пыль Потом он чувствует покачивание. Ему уютно на руках у матери. Он сквозь сон слышит какой-то шум, чувствует приближение множества людей, огни, многоголосый говор. Мать укладывает его на охапку сена перед костром, накрывает сверху своим стареньким выцветшим платком. А мать сидит возле него, глядя в огонь. Рядом, вокруг костра, на сене, на подстилках, храпят люди.

Вокруг - множество костров, телеги, стреноженные лошади. Одни, побогаче, раскинули шатры, другие - победнее - ночуют прямо на земле, у костров. Это паломники, заночевавшие у стен Хатуары, не успевшие войти в город до того, как закрылись городские ворота.

Хатуара - город храмов и нищих. Есть Верхний город, на холме. В Верхнем городе великолепные здания, сады и фонтаны, монахи и паломники. Есть Нижний город - поясом окружившее холм скопище лачуг. Вскоре взойдет над синим хребтом солнце, позолотит островерхие крыши храмов. Откроются ворота и город оживет, забурлит, как растревоженный муравейник.

В этом муравейнике легко будет затеряться бедно одетой женщине и ее маленькому сыну. Когда луна ушла и ночь стала отступать на запад, за оградой лагеря запылал погребальный костер. Дух таосца Аббу, получивший посвящение, отправился в аххумский рай, на корабль-Первоземлю. Нгар приказал выслать отряды на север и запад. Мы не начнем штурма, пока не узнаем, сколько бойцов в Суэ, каков у них запас железных стрел, и есть ли другие способы проникнуть в город, кроме крепостных ворот.

Отдав распоряжения, Нгар вновь сел в седло, решив своими глазами и при свете дня осмотреть крепость. На этот раз, кроме тысячников и ординарцев, его сопровождали телохранители и турма всадников.

Нгар всюду видел надежные укрепления и воинов на стенах, от которых приходилось держаться подальше, ибо проклятые арбалеты били слишком далеко и слишком.

Нгар узнал, кроме того, что вход в гавань Суэ перегорожен цепями и потопленными барками, и в гавани в полной готовности стоят несколько боевых кораблей и добрая сотня лодок со стрелками. Единственное, что немного утешило Нгара - то, что по пути они сожгли несколько домов, покинутых жителями, и разорили солеварню, в которой также никого не оказалось.

Но вот в лагерь стали прибывать пленные данахцы, которых по приказу Нгара сгоняли со всех окрестностей. Для них отгородили невдалеке от лагеря специальный загон и выставили стражу.

Лишь тысячники были осведомлены о новом плане Нгара, и даже когда поступил приказ всем, свободным от караульной службы, приступить к рубке тростника, никто не догадывался о замысле предводителя. Под руководством сотников тростник вязался в толстые пучки. Гора вязанок росла на глазах - но на глазах аххумов: В городе кипела работа, ковались арбалетные стрелы, возводились дополнительные лестницы к крепостной стене. И была еще одна тайна, о которой еще не знали Нгар и его тысячники: Всадниками командовал Эдарк, неистовый воин, один из самых непримиримых врагов Аххума.

В битвах за Алабарские острова Эдарк, сумевший устрашить бессмертных, даже получил странное прозвище Алабарский Волк. Конница Эдарка ни в чем не уступала аххумской, воины были преданы вождю и сражались как львы.

Эдарк набрал свое войско из намутских кочевников, великолепных наездников. Намутцы считали себя наследниками древнего Намуна, государства, наводившего в древности ужас на соседние народы. Древние жители Намуна поклонялись жестокому и кровожадному богу Наммузу, и прославились в веках своей невероятной жестокостью.

Недолго просуществовала империя Намун, объединившая некогда все земли от нижнего течения великой Тобарры до Равнины Дождей, - всего около ста лет. Восставшие порабощенные народы сбросили иго ненавистных завоевателей, разрушили великолепную столицу - Намуан, неприступную цитадель в Туманных горах, обнесенную крепчайшими стенами, славившуюся великолепными фонтанами и искусственными садами на крышах ее дворцов. А после того, как развалины Намуана сровняло время, когда народ Намуна рассеялся, частично истребленный, частично рассеянный по сухим плоскогорьям Намута, и забылся даже язык великой империи, - осталась память.

Остались высеченные в скале фигуры истязаемых пленников и их палачей - намунцев, остались сцены, полные невероятной бесчеловечности. И многие, видевшие эти изваяния, понимали, что намунцам и их богу Наммузу доставляли радость пытки и истязания обращенных в рабов пленников.

Рельефы сохранили сцены сдирания кожи с живых, пробивания голов из уха в ухо, выдавливания глаз, забивания камней в задний проход Страшное наследство было у намутцев, и сами они пользовались недоброй славой не только у культурных народов Равнины Дождей, но и у диких племен, обитавших ниже по течению Тобарры.

Нынешние намутцы, однако, влачили довольно жалкое существование. Их конные отряды время от времени совершали набеги на соседние племена, торопливо грабили и убивали непокорных, и вновь укрывались в своих высокогорных ущельях. Намутцы были разобщены и уже не могли собрать большие силы для новых завоевательных походов. И только смутная память предков - или тех, кого они считали таковыми, - все еще поддерживала в них воинственность и великую гордыню.

Вот из этих-то кочевников-скотоводов Эдарк и набрал несколько сотен всадников в свой отряд. Он обучил и закалил его в трудных горных переходах и многочисленных стычках с аххумами. А перед тем, как принять предложение князя Руэна, сделал неслыханный шаг: Намутцы выбрали Эдарка и торжественно поклялись идти с ним до конца всюду, куда бы он ни повел. Прежде всего, вопреки правилам, штурм начался не с возведения штурмовых башен и рытья траншей, и не рано утром, при свете солнца.

Перед самым закатом к воротам Суэ под крики и свист бичей стали приближаться полуголые пленники-данахцы. Их гнали вперед защищенные панцирями и щитами верховые и пешие бессмертные. Одновременно взревели сотни боевых труб, и в этом шуме плохо были слышны вопли пленников, моливших о пощаде. Пленные тащили огромные вязанки тростника, смоченные в земляной смоле.

Когда первые вязанки полетели к подножию стен, замысел Нгара стал ясен. Князь Руэн, находившийся в сторожевой воротной башне, отдал приказ арбалетчикам и лучникам начать стрельбу.

Подпирая передних, все еще надеясь на спасение, они шли вперед и гора вязанок и трупов угрожающе росла под воротами. Стрелки на стенах наугад посылали стрелы в кипящую внизу человеческую массу, но добивались немногого, поскольку в общем шуме и толчее гибнущие пленники даже не могли падать под ноги живым. Он еще мог попытаться открыть ворота и сделать вылазку, чтобы помешать аххумам поджечь тростник.

Но минута была упущена. Следовавшие за пленными аххумские лучники зажгли стрелы - и ночную тьму прошили сотни огненных нитей.

Столбы пламени поднялись выше стен. Огненные языки лизнули бойницы - и сам князь Руэн упал на руки приближенных с обожженным лицом.

Но рев всепожирающего пламени, слившись с воплями сгоравших заживо пленников, заглушил его голос. И вот уже затрещали от жара массивные ворота, вода вскипела во рвах. Теперь для того, чтобы погасить пламя, не хватило бы всех вод великой Желтой реки. Данахцы еще слали наугад свои смертоносные железные стрелы, лили воду на внутреннюю сторону ворот, арбалетчики строились перед аркой, чтобы встретить залпом штурмующих.

Но тут вновь взревели аххумские трубы и оглушительно стали лопаться раскалившиеся камни стен. И князь Руэн внезапно понял, что у него остался один-единственный шанс спасти не город - город был обречен - но хотя бы страну. Прикрывая черное лицо от страшного жара, он сбежал вниз и закричал оруженосцу, следовавшему по пятам: И когда в общем адском грохоте бесшумно развалились ворота, открыв черную тьму, готовую хлынуть в крепость - князь Руэн, не оборачиваясь, помчался прочь.

Он видел, как рухнули ворота и взмахом руки приказал трубам замолчать. Трубы рявкнули и умолкли. Стал слышен треск огня и вопли горевших людей, и когда огненные ручейки земляной смолы стали гаснуть, Нгар вновь поднял руку.

Прикрытые огромными щитами, черепахи бессмертных поползли к проему в стене. Стрелы пробили передние ряды, но следовавшие позади легковооруженные воины тут же устремились в пролом. Арбалетчики были смяты и победный клич аххумов - "Ушаган! Теперь овладение городом было всего лишь вопросом времени. Железные отряды бессмертных без сопротивления входили в город, и битва шла на улицах. Смятые, разрозненные данахцы отступали в глубину улиц и садов, еще не зная, что князя Руэна давно уже нет с ними, что аххумы уже открыли и западные ворота и теперь устремлялись в город двумя потоками.

Он миновал обгоревшую арку ворот и вдоль двух рядов бессмертных проследовал к центру Суэ - к гавани. Здесь все носило следы последней отчаянной схватки, трупы еще не были убраны, и назойливые отъевшиеся чайки с мерзкими криками кружили над. Нгар повернулся к тем, кто окружал его, обвел взглядом окаменевших в строю бессмертных, чьи панцири темнели вмятинами и пятнами засохшей крови, и громко крикнул: Не я - это мы победили!

НУАННА Теперь Хируан и еще несколько ученых постоянно бывали во дворце, посвящая Аххага, то с помощью толмача, то на языке Равнины, в известные им тайны нуаннийских жрецов. То, что узнавал Аххаг, мало что проясняло. Аххаг стал угрюм и злобен, и даже Крисса, бывало, гнал от.

Стража то и дело видела, как Аххаг, в полном одиночестве, бродил по бесчисленным коридорам дворца, прислушивался к чему-то, подолгу замирал на одном месте. Когда Крисс поинтересовался, что именно угнетает повелителя, Аххаг произнес загадочно: Это прекрасный дворец, и жаль, что у меня остается мало времени, чтобы как следует изучить его тайны.

Между тем слуги доносили, что Аххаг часто не спит по ночам, из его опочивальни доносятся то бормотанье, то вскрикиванья. Крисс вызвал личного лекаря царя Багу и приказал ему тщательно обследовать высочайшего пациента. Лекарь в одну из регулярных встреч с Аххагом попросил позволения пощупать его пульс и провести исследование роговицы глаз.

Аххаг грубо ответил, что чувствует себя прекрасно. Перепуганная нянька крикнула стражу, сообщили Домелле, и мать прибежала к сыну, успев лишь накинуть на плечи длиннополый киаттский плащ. Малыш бился в истерике, корчился, заходился в крике, и никакие укачивания, уговоры и другие ухищрения не могли его успокоить.

Домелла прижала его к груди и стала носить по комнате, но не смогла удержать - едва не выронила, няньки подхватили его и снова уложили в колыбель. Багу прибыл, также поднятый с постели. Он приготовил снадобье, но малыш отказывался сосать заткнутую тряпкой склянку. Тогда применили силу и влили снадобье ему в рот.

Вскоре наследник успокоился и уснул. Остаток ночи Домелла провела у колыбели и лишь перед рассветом отправилась почивать. На следующую ночь припадок повторился. И после осмотра Багу вынужден был признать, что мальчик заболел. Домелла сообщила о болезни сына царю. Аххаг, казалось, вовсе не был опечален этим известием. Она воспитывалась при дворе деда Аххага, царя Каула.

Впрочем, царством владения Каула можно было назвать лишь с натяжкой. Каул, хотя и носил титул царя, управлял лишь одним городом - Аммахаго - и территорией в верхнем течении Алаамбы и в Долине Зеркальных Озер. Его подданные еще не были аххумами, и назывались каулами - это была одна из ветвей многочисленных аххумских родов, расселившихся на северном побережье Арли, на плато Боффа и в горах Гем. Аммахаго был небольшим городком на морском берегу, городком, представлявшим собой скопище глинобитных домов.

Каулы занимались скотоводством и земледелием, а еще - разбоем, делая набеги на соседние владения, а то и пиратствуя на море. Однажды царю Каулу донесли, что к берегу прибило плот, на котором обнаружены двое - умирающий старик и грудной младенец. Каул поспешил к берегу. Младенец - девочка - хотя и был сильно изможден, но вполне жизнеспособен; когда одна из женщин дала ему грудь, ребенок начал жадно сосать, а после спокойно уснул. Старик же был очень худ.

На нем было длинное одеяние из грубой шерсти, когда-то черное, а теперь выцветшее от солнца и соленых морских брызг. Лицо его, мертвенно бледное, прикрывал капюшон, а поясом служил обрывок веревки.

Старика положили в тень и дали вина. Он ненадолго пришел в. Обвел полубезумными глазами склонившихся над ним людей и сказал что-то на незнакомом языке. Это не был язык Равнины, который жившие у моря каулы достаточно хорошо знали; это не был язык Туманных гор, который знали каулы, жившие у Зеркальных озер.

Это был странный, грубоватый, но стройный язык, похожий на воинские команды и отличавшийся особой прелестью. Поняв, что ответить некому, старик забеспокоился, привстал, и несколько раз повторил одно и то же слово. И когда ему показали мирно спящую девочку, он благодарно кивнул и вновь повторил то же самое странное слово. Это было слово "Домелла". Никто так и не узнал, что оно означает. Им стали называть девочку, которую царь Каул приказал воспитывать так, как если бы это была его собственная дочь.

А старик умер, ничего не успев объяснить. Когда с него сняли его странную одежду, на груди обнаружили цепь и висящий на ней знак в виде креста с изображением распятого человека. А еще на руках старика обнаружили глубокие порезы. Но царь Каул, взглянув на них, воспретил обмывать тело старика и воспретил всем, кто видел его раны, когда-либо упоминать о.

Пришельца похоронили по аххумскому обряду. А Домелла - темноглазая, с нежно-белой кожей и иссиня-темными волосами, с узкими глазами, приподнятыми наружу - росла и превращалась в истинную красавицу. Никто никогда не видел такого разреза глаз, как у нее, и такой нежной кожи. Она казалась пришельцем совсем из иного мира. Впрочем, так оно и. Что же касается остального - то царь Каул унес с собой в могилу тайну того, чем поил старик девочку на протяжении нескольких дней на плоту, носившемуся по океану.

Внук Каула Аххаг взял Домеллу в жены и начал великие завоевания, положив начало величайшему государству из всех, когда-либо существовавших во Вселенной.

И, покорив Алабары и остров Арроль, Арли, Киатту, Южный Намут, Индиару, Наталь, семь таосских королевств и множество иных стран и племен в Равнине Дождей и в Туманных горах, принял титул "царя всех царей".

Днем и ночью во всех коридорах под настенными светильниками без движения стояли одетые в броню, вооруженные копьями, мечами и боевыми топорами стражники огромного роста. Каждые два часа менялись они, но не все одновременно, а по двое, один пост за другим.

И каждый из постов находился в поле зрения другого, так, что никто и никогда не смог бы незаметно проникнуть во дворец и пройти по его лабиринту к царским покоям. Но и верные каулы не могли препятствовать тому, что поднималось из глубин подземелья, из бесчисленных подземных этажей.

Сначала это был просто легкий туман, дымка, от которой теряли резкость огни светильников и блики на панцирях стражников. Потом к дымке добавились блуждающие огоньки. Эти огоньки обладали таинственной силой, притупляя внимание стражей, а может быть, просто лишая их воли. Первым, заметившим их, был Крисс из дома Иссов, Крисс, уже несколько ночей после припадка наследника проводивший почти без сна.

Огоньки, мелькнувшие в дальнем конце коридора, подействовали и на Крисса; во всяком случае, сначала он почему-то не придал им никакого значения. Но потом о таинственном свечении ему донес начальник личной охраны царя Ашуаг. И вот в одну из ночей Крисс и Ашуаг, прихватив с собой масляные светильники, отправились в обход дворца, чтобы выяснить, наконец, что же тревожит покой царя и его сына. Начав обход от царских покоев, они обошли все помещения, занятые охраной и многочисленными службами царского двора, прошли по всем охраняемым коридорам и наконец достигли одного из нижних уровней, в котором охрана была усилена.

Они обошли четыре поста, стоявших возле входов в подземелье. Входы были забраны специально устроенными деревянными щитами. Нам приказано не касаться. Десятник слегка замялся и ответил не сразу: Не дождавшись ответа, он повернулся к стоявшим поблизости стражникам. Давно служите в гвардии? Один из каулов поклонился: Каждый из нас что-нибудь, да слышал. Здесь, возле входов в подземный мир, чего только не услышишь В Ушагане или, может быть, в Аммахаго? Она, названная Доброй, присоединилась к тем, кто ушел навсегда.

Почти двадцать лет тому. Я был еще несмышленым мальчишкой. Ашуаг поманил пальцем стражника и тихо сказал: Если говоришь правду, запомни: Тогда Ашуаг и Крисс заняли места в одной из каменных ниш, где было устроено что-то вроде временного караульного помещения, и стали по одному допрашивать всех каулов, дежуривших здесь в этот час. Десятника отослали, допрос велся с глазу на глаз. Выяснилось, что практически каждый из стражников слышал голоса давно умерших родных и знакомых.

Это открытие так поразило Ашуага, что он решил немедленно допросить всю караульную сотню. Они поднялись наверх и приступили к делу. Допрос продолжался до самого утра. А спустя несколько часов, когда горячее нуаннийское солнце выбелило исполинские стены дворца, вся сотня была снята с охраны. В спешном порядке каулам приказано было сесть на коней и отправиться на западную границу, на реку Чанд.

Для охраны была призвана сотня бессмертных, которую, впрочем, уже вечером сменила другая сотня. Исключением были лишь глухонемые личные стражники царя и царицы, оставшиеся на своем месте - и то лишь потому, что их смена неизбежно вызвала бы недовольство и вопросы самого Аххага.

В эти передвижения был посвящен и Ассим, темник, командовавший оставшимися в Нуанне войсками. В конце концов, чтобы не тасовать бесконечно стражей, увеличивая тем самым круг посвященных, было решено перевести вниз, на охрану подземелий, часть глухонемых телохранителей Аххага, с остальной же стражи взять клятву молчания. О человеческих жертвах подземному богу - пожирателю младенцев, который живет в воде. Но как мне убедить Аххага покинуть дворец? Киаттец побледнел и отшатнулся. Хируан молчал, сложив, по обыкновению, руки на груди.

ЭДАРК На несколько дней город был предан разграблению, и дни эти для жителей Суэ стали, казалось, одной сплошной, бесконечной ночью. И самому Нгару победа ударила в голову не хуже выдержанного данахского вина: Нгар пьянствовал во дворце, не слушая осторожных тысячников.

Приходя иногда в себя, он выходил из внутренних покоев и покачиваясь, держась за колонну, мочился на беломраморные ступени. Тем временем отряд, посланный к Данаху, возвратился с тревожными сведениями: Впрочем, не сегодня-завтра данахцы выйдут из крепости - у них достаточно сил, чтобы напасть на войско аххумов, утомленное пьянством и развратом.

Нгар поймал его на слове: Более того, я передам тебе еще несколько сотен бессмертных из тысяч Даггара и Агара. Но если Эдарк разобьет тебя Ты можешь погубить его! Разве намутские кочевники разучились воевать? Пора смирить их гордость раз и навсегда! Суэ, разграбленный и оскверненный, остался позади. Иггар двинулся по дороге, петлявшей среди холмов и терявшейся в туманной дымке, в которой маячили невысокие Террасовые горы. Иггар в устрашающем трехрогом шлеме, снятом когда-то с отсеченной самим Иггаром головы шестого таосского короля, был сумрачен и молчалив.

Он уже раскаивался в своем хвастовстве: Еще в боях за Алабары Иггару пришлось испытать на себе все коварство Эдарка, и лишь вовремя подоспевшая помощь спасла тогда тысячу Иггара от гибели.

ЛИЗУН И ЖЕЛЕЙНЫЙ МЕДВЕДЬ ВАЛЕРА

И сейчас, гоня от себя воспоминания, связанные с неистовым Эдарком, Иггар мрачнел все больше и. Вечером, на привале, ему доложили, что не вернулся один из конных отрядов, посланных в поиск.

Если только скакать несколько часов с завязанными глазами. Иггар ничего не сказал. Но приказал на ночь усилить караулы. А к году появились поставщики экомеха нового поколения, к нам пришли европейские поставщики, а затем и ребята из Кореи, которые перекупили европейскую технологию.

Найдите отличия Современный искусственный мех внешне ничем не отличается от настоящего. Экошубы легко имитируют мутон, норку, лисицу, ламу и другие меха. Непрофессионал то есть редакция и читательницы не отличит качественное изделие от натурального — мех такой же плотный, мягкий и блестящий. Самое главное, что экомех не требует никаких особых условий эксплуатации, его даже можно стирать!

Хранят такие шубки в вертикальном положении, желательно в шкафу и чехле для одежды, следите только, чтобы мех не приминался. Но даже и это не беда — для устранения заломов, которые появились, если вы все-таки оставили лежать шубу свернутой, нужно лишь причесать мех обыкновенной расческой с крупными зубьями и дать время отвисеться.

Сколько лет и сколько зим? Проверить, качественный ли экомех предлагает продавец, и как долго такая шуба прослужит, не так сложно.

Шуба должна быть мягкой, а рука легко скользить по меху. Разумеется, поверхность не должна электризоваться и биться током. Проверить это можно с помощью влажной ладони или кусочка мокрой ткани — проведите по шубе и убедитесь, что ничего не налипает.

Третье условие качественной эко-шубы: Четвертый фактор актуален для модных в этом сезоне ярких шуб.